Steve Reich - Runner, for big ensemble (2016)

Отрывок из новой книги

Пятерки — переход материи в дух или наоборот на пике солнца, всевластия, обретенного золотого века. И если не забывать, что все это всего лишь мелкие погрешносит на поверхности навсегда успокоившейся глади воды, каким милым, каким безмятежным становится бытие. В определенный момент, чтобы сохранить свободу надо включать дурака или затуманивать мозги, слегка припудривать их. А еще надо научиться, снова и снова, если не полной нестяжательности, то хоть скромности в потребностях, выбрать свободу от рабства денег и потребления, довольствоваться малым, не гнушаться дарами дороги, дарами помойки. 

Работая в ломбарде я часто соприкасаюсь с металлом солнца, золотом. Я никогда не стремилась к обладанию драгоценностями и по большей части если и носила что-то, то серебро. Но в определенный момент жизни, у меня все же сложились отношения с золотом, ненадолго, после папиной смерти, когда я получила наследство. В один прекрасный день, когда больше ничего не осталось, я собрала осколки отчего дома, проданного с молотка, осколки своей жизни, (все это уместилось в два рюкзака, они были неподъемные) и отправилась на юг, в сторону Греции через Киев, Одессу и Стамбул. В Стамбуле на кипящем Гранд Базаре я купила себе часы и золото. Большие кольца в уши, браслет картье и цепь грамм на 10. (А тем временем дома, у соседей — выброшенный хлеб, который я достаю из помойки, выметенный двор, расторжение брака и злоба. Наследственное расторжение брака.)

Дорога быстро прибрала к рукам мое золото. За короткое время я познала радость обладания золотом, познала и мрак полуподвальных ломбардов, и жесткое похмелье и нищету). 

Иногда, особенно когда я туманила себе мозги, мне хотелось любви. Пусть неразделенной, но дребезжащая струна всегдашней обеспокоенности, недовольства съедала напрочь весь ажур еще на подступах к крепости. 

Но главное, (по мне так это главное), что когда-нибудь вы нет, не встретите настоящую любовь, когда-нибудь вы встретите себя, вы встретитесь лицом к лицу со своим призванием. Когда больше ничего не останется, (надежда это роскошь) кроме этого одного и этим одним вы и будете являться, и это будет не то чтоб натянутой необходимостью, просто это и будете вы. Познав немного глубину Премудрости, можно ведь повелевать на разных уровнях бытия и сознания. Например, в ломбарде где я работаю можно было бы повелевать кольцом Соломона. 

В заднем кармане новых персиковых шорт лежит мой счастливый чек, кто знает быть может пропуск в рай, о пожертвовании детскому дому в пункте приема тары. Можно сдать бутылки и выбрать кнопку «пожертвовать детскому дому» или распечатать чек и отовариться в магазине. На чеке пожертвования распечатывается смешной рисунок ребенка с торчащими волосами, примерно таких рисуют на асфальте дети. В воскресенье если не в церковь, то в маленький райский сад недалеко от красного маяка. Или в Бригитту. Для пилигрима всегда или воскресенье или безвременье. 

Вполне возможно, что все было предрешено еще заранее, с учетом погрешностей. У кого нет отымется и дастся тому, кто имеет. Когда все исчезает как дым остается ли только Бог, только церковь? Для мятежных душ, потерявших покой, для поэтов и музыкантов, облекшихся в доспехи войнов, для ангелов карателей последних времен...Клавиши, истины, смыслы? Пожалуй. И дорога, как измеренье тишины, место космического покоя во вселенской утробе. Надо ли ломать, чтобы строить заново — дома, человеческие души, вокзалы, полустанки… Пытаясь помочь, вдруг ненароком убить, слишком переломать ветвь, которая уже не гнется.

После пресловутого ковида здесь в эстонии мне кажется все еще больше стали катиться в тартарары. В Москве же центр для психологов под покровом трезубца, где я проработала всю зиму и где состоялась презентация моей книги, пустовал. Видимо у людей не было денег и (или) сменились приоритеты или они стали здоровы. Обретая мудрость, учишься сохранять баланс чистоты и грязи. То есть грязи-то в общем нет, есть черное золото разбитых судеб и прерванных полетов. 

После моего ритуального изгнания совершилось ритуальное возвращение и водворение во святая святых.

Мне не нужны ваши старт-апы — самодовольная мина всезнайства на плохом русском языке, ориентация — успех, запрограмированность на победу — весь этот спорт и поверхностная шелуха. Я пытаюсь хранить тайну огня, нести истину и иногда волей или неволей открывать ее людям. 

Боже, избавь меня от людей. Сейчас. Хотя бы здесь, на этом пляже, во время солнца среди дождей, позволь мне найти свое неудобное бревнышко и под шелест волн парить в объятиях тишины. Господи — Ты меня знаешь, я себя знаю, нас не знает никто. И то, что я делаю обречено на бессмертие.

T S Eliot reads his Four Quartets

Tenderness

Летний вечер в Таллинне

И вдруг мы оказываемся на ветру, будто на краю бездны. И потом приходит тишина, и ласточки низко летают. Из пещер поднебесья вдруг попасть в пещеры на краю бездны, словно путешествуя по кругам блаженства и чистилища и преисподней. И комната, выходящая на рассветную сторону. В комнате на рубеже веков, дня и ночи, света и тени осталась я лицом к лицу с твореньем. И вначале как всегда и холодно, и неудобно, и одиноко. А в комнате пахнет ржаным хлебом и вином. На этикетке сова и надпись wisdom of the night. Ночь время мудрых, время сов. Терпеливо сносить в любом качестве унижения, обиды и несправедливости. Не замечать их вовсе. Словно расплата за вожделения плоти, за блуждания впотьмах, за забвение…

В России названия храмов и монастырей часто давали названия улицам и бульварам. В Эстонии люди носят фамилии деревьев и рек, камней и озер. А населенные пункты часто названы в честь рек, протекающих через них. Тискре, Пяяскюла, Пирита.

Итак, я продолжала скупать антиквариат и устроилась на работу ростовщиком, оценивала золото, в т.н. русском гетто, на улице каменная, в полуподвальном помещении, напоминающем бронированный сейф.

Благодаря сотрясению, которое как вы знаете приключилось со мной после возвращения с летнего паломничества по Виа Франчиджена и святой горе Оропа, память моя была стерта, колесо времени повернулось вспять, я вернулась к себе молодой, все плохое было предано забвению. Обнуление произошло на всех уровнях, я проживала жизнь заново. И теперь этой абсолютно новой весной меня осеняют всполохи ярких воспоминаний - пропахшие мочой, залитые светом улицы южных городов.

Спустя месяц житья в арендованной комнате у центрального рынка, выходящей на рассветную сторону, мне открылось, что с противоположной стороны квартиры из 2 других комнат видно море. Моя комната мне нравилась своей нейтральностью, она была светлая, напоминала чем-то гостиничный номер, со временем она наполнилась деталями, антиквариатом, дополнительным освещением, что придало ей уют и чувство обжитости. Комната что-то могла сказать о человеке, который в ней живет.

А ведь когда-то здесь везде стояли кресты...

В один из солнечных ветреных дней мы катались на велосипедах в Копли ланд по развалинам советского прошлого с бывшей соседкой, у нее было ателье по ремонту одежды при химчистке в Нымме. На месте былого неприкрытого убожества и нищеты вдруг засветило солнце радостной жизни на пике потребления. Деревянные прокопченные сырые и смрадные бараки начала 20 века уступили место минималистичным таунхаусам. От бараков оставили часть нутра, лестничные проемы, они напоминали о том, что строили бараки на века, проемы простоят долго. Не снесли пока только один дом, он уже и сам покосился, перед домом высилась большая ива и цвела яблоня.
В этих бараках без удобств прошло чье-то детство, теперь уже после сноса старых домов обреченное на жизнь в воспоминаниях или запечатленное на старых архивных фотографиях. В детстве моя экс соседка, швея росла в окружении родственников, предлагающих населению ритуальные услуги и разводивших кроликов. Развешанные на просушку шкурки кроликов напоминали распятия, кролики тоже умирали, и не своей смертью. Детство ее прошло на пограничной территории жизни и смерти, при входе в царство мрачное Аида. Но не затронуто сердце пустотой. Детство есть детство, как ни крути. И даже нищета, отсутствие банальных удобств, клопы, вши, работа на рыбном комбинате, где можно было помыться, все это в ее воспоминаниях не было темным. И даже вроде как ей все это нравилось. Отобедав пивом и рыбой, позагорав на солнце в зоне нудистского пляжа, путь наш пролегал через пустыри и дикие прибрежные зоны и далее на коплиские линии, а оттуда в новый лофт проект, расположившийся на месте бывшего завода резиновых изделий пыхьяла. В этом пока что незавершенном лофт проекте, несущем печать запустения, собирался клуб городских овощеводов и любителей цветов. Люди сажали в теплицы то, что можно есть и то, что радует глаз. И кроме всего прочего (пары кафешек, клуба, галереи) на пространствах бывшего завода продавали дома-контейнеры.  Ровный каменный куб с большими окнами, разделенный внутир на два этажа, общей площадью не больше 15 кв.м. Купи, живи и делай там чего хочешь.

Оказывается, на месте нынешнего парка, который в народе называют «парк живых и мертвых» и прилегающей территории коплиской электростанции, было раньше иверское братское кладбище с одноименной часовней, где похоронены русские воины армии Юденича, умершие от тифа в начале 20 века. Сейчас об этом напоминает разве что скромный каменный мемориал словно собирательное надгробие, и чувство печали по преданной забвению памяти. «А ведь когда-то здесь везде стояли кресты.»

Несмотря на ветер и холодные ночи балтики, яркое майское солнце и бурное цветение создавали ощущение летнего курорта, со всей его непринужденностью и суматохой. И будто бы даже ветер приносил эхо, отдаленный гул зазывных восточных базаров. А тем временем пират входил в светотени послеполуденного зноя, так отчетливо запечатленного на стенах старого города, в морские ворота и направлялся на балтийский вокзал. Где я купила – нет, на этот раз не дюжину свежих устриц, а пару старинных мельхиоровых ложечек и медную вазочку, а также рыбу у уже знакомого продавца из Хаапсалу. 

Божья любовь и подтасовки

Я стала превращаться в человека улиц. Неприкрытая правда улиц, их свет, их развязность, щебет птиц, цветение.

И в последнее время, вдруг, сидя на ярком майском солнце на берегу залива в Ноблесснер, с велосипедом под боком, сидром в сумке и чипсами во рту (я сняла очки и солнце стало слепить глаза), мне показалось, что все эти всегдашние стечения обстоятельств напоминают подтасовку… То ли успех, то ли мнимый успех, то ли признание. Даже здесь, в Таллине, кто-то читал мою книгу. Интересно сколько еще неведомых читателей раскидано по земле? Меня обижает, когда кто-то, обычно те кто меня хорошо знают, принципиально не хотят меня читать, будучи уверенными, что ТАМ ничего интересного нет. То ли зависть, то ли я слишком проста, доступна, не амбициозна, не в тренде. То ли нет пророка во отечестве своем и в доме отца своего. То ли я слишком горда, высокомерна, отчужденна, сложна, эгоцентрична. В любом случае книги написаны, их кто-то да читает, Бог меня любит и утешает иногда Своими подтасовками. Или просто я открыта и верю в чудо, поэтому Вселенная откликается на мои вибрации. И наверное все в руках Божьих и все, что должно исполниться, оно исполнится и ничто не пропадает, прошлое прорастает и прорастет.

А может иногда Бог смеется надо мной, показывая всю мизерность и ничтожность моих устремлений, чаяний, надежд. Что мне надо – признание, дифирамбы, почтение, унижение, заушение, милость, справедливость?...Истина? И слушать как скрипят корабли и вовремя нажимать тормоза.

Море разбушевалось, вдруг, с ходу, хоть и не видно паромов и кораблей, плывущих вдоль берега.. Силуэт старого города вдали на горе. И сейчас все идеально – гладко, блестяще, в меру крепко, в меру нежно. Любимый город детства. В этой свободе, дарованной нам столько любви. Мы можем красить красками лицо, прыгать в океан, быть собой.

Иногда, правда, нужны люди, чтобы донести нашу свечку, доставить ее, поставить прямо, на подсвечнике у иконы Архангела Михаила в день просветителей славян Свв. Кирилла и Мефодия. И это тайна Божья, почему «донести».

В неделю о слепом, осознав всю важность побежденной пустоты, всю важность происходящего, на фоне всеобщей мортальности и всеобщего хаоса, неразберихи, потерянных смыслов, на незыблемых основах свободы творить свою тайну, свой ключ, свое проникновение. По кромке нежного моря, прибоя, чаек в полете, детства карусель, юность на излете, дверь, - запрета или входа? Завета?, но другого, на вечно свежих берегах несмолкаемых утех при входе…

Лежа на пляжах детства, задремав на новых деревянных креслах-лежаках волнообразной формы, сквозь сон мне пришло уверение, что меня не оставят тамплиеры, они помогут мне, они со мной.