отрывок "возвращение императора"

Да, возвращение императора состоялось.. Но куда дальше, куда теперь? До 1 мая все страны закрыты на карантин. Коронавирус, моровое поветрие. Я без работы. Трачу кредит. Долг мой растет. Немного висит над головой тучка беспокойства, мысли о том, что кредит надо отдавать. Нужны заработки. Нужна хоть какая-то стабильность.

Сегодня ждет меня дорога в Печоры сквозь концентрические круги паники из-за распространяющегося коронавируса. Впервые за три месяца я покидаю окольцованный город. Все тот же сад, все то же печорское небо в звездах, пещера мертвеца, огонь в печке. В тишине внутренней кельи продолжать свою невидимую работу по созиданию вечного человека. За несколько дней я возрождаюсь духовно, омываюсь и вхожу во врата спасения. И Христос смотрит на меня как раньше любящим взглядом, и Богородица окутывает омофором материнской любви и тепла, и любимые святые и Прп. Васса Псково-Печерская – первая насельница мужского монастыря. Все иконы возвращаются домой.

Поезд ехал из Пскова в Москву через Великие Луки. До Лук мы практически были одни в вагоне с одной милой молодой дамой, и сразу нашли общий язык. Все было просто и понятно и хорошо. Разговорившись, оказалось что мы еще и живем неподалеку.  Я стала рассказывать о парке. «Два родника. Один облагороженный, другой дикий.» Самое смешное, несмотря на то, что это  был номинально один и тот же парк, оказалось, что такой парк есть и по одну и по другую сторону шоссе. И с каждой стороны по два родника. «Один облагороженный, другой дикий». В Крылатском такая же картина. Парк Сетунь раскинулся в долине одноименной реки, которая течет далеко на восток. Когда-то в реке этой водились бобры. Кроме того, что мы жили неподалеку друг от друга с попутчицей, у нас был еще целый ряд общностей. Безработица, долги, мысли о переезде и продаже квартиры. Мы обе владели 1 комнатными квартирами примерно одной стоимости. Но мои долги были поменьше, хоть понемногу и росли день ото дня. Мама Юли, так звали попутчицу и новую знакомую и соседку, переехала во Псков, а я часто ездила в Печоры псковские, ставшие моей духовной родиной. Я всегда подумывала о том, чтобы осесть там навсегда, писать книги, заниматься рукоделием, молитвой. Приезжать надолго к дяде был больше не вариант, мы не общались и хотя у меня все еще были ключи, я чувствовала себя нехорошо от мысли о незаконном вторжении на чужую территорию. Пусть даже эта территория была мной воскрешена и очищена, я не была владельцем. Мне нужно было что-то свое. В Луках как всегда село много народу. И будто и не бушевала никакая пандемия. Бабушки ехали в санаторий, кто-то транзитом через Москву и на юг. На дворе к кризису и обвалу рубля добавились суровые меры по пресечению распространения коронавируса. Количество пострадавших по всему миру не было таким уж большим, даже скорее ничтожным и реакция СМИ и политиков и государств на происходящее была просто чудовищно несоразмерной реальному положению вещей. Магазины, рестораны, предприятия были на грани банкротств, эти меры, а не коронавирус сам по себе наносили огромный ущерб жизням людей и экономике государства. Такая накрученная паника была причиной разбитых судеб, невыплаченных долгов, люди теряли работу, не спали ночами, будущее было туманным и неясным. Ясным было только одно – мир никогда больше не будет прежним. И на фоне всего этого светило солнце с резким переходом с ночного мороза к нагревающемуся дню. Холодное утро и зябкий вечер. Мы гуляли с новой знакомой на ее стороне заказника. Парк там был больше похож на лес, ландшафт был более интересным, гористым, много мостиков. Вода в источнике была солоноватой на вкус. Еще на пике этого массового помешательства и вирусной информационной атаки я стала снова владеть черно белыми клавишами. Мои руки стали меня слушаться. И пусть весь мир катится в тартарары, я буду играть свою музыку.

Заговоренная ветрами, песками, лесами, вопиющей зеленью вечной весны, чьей-то любовью, проклятая, простившая, отпустившая, заговоренная прощением и благодарностью, убаюканная дубами, музыкой сфер, вошедшая 2 раза в одну реку, я вернулась с конца земли. «От конец земли к Тебе воззвах». И сила в слабости, и победа в любви и фортуна в благодарности. И зелень, море зелени смывает время.

Просыпается природа, летят журавли по чистому небу. Ноет под ложечкой от любви ко всему живому. Через черно белые клавиши я соединяюсь с душой мира, анима мунди. Количество зараженных в Москве растет. На неделю всех отправляют в принудительный отпуск. Все общественные места, включая парки закрывают. На улицах пусто. Люди уехали на дачу и сидят по домам послушно. В парках правда народу довольно много, люди просачиваются через не главные входы. Воюют со стражником, просят пропустить. В России народ беззаботный, не очень дисциплинированный. Главный призыв марта «сидите дома». Есть небольшая вероятность, что в землю врежется астероид. Я открываю сезон белого вина на бульварах. Город подернут дымкой, завис в мареве ожидания, тревоги, неведения. Мир никогда больше не будет прежним. Город затих словно перед бурей. На небе молодой месяц и яркая звезда. Я будто отмечаю начало конца, начало весны, отмечаю бессмысленность бегства, неложное упование. Слишком много птиц этой весной из-за аномально теплой зимы и изменения климата. Природный дисбаланс. Слишком много скворцов. Во времена пандемии выживут только любовники: влюбленные, смелые, центробежно спокойные. В ситуации угрозы есть 2 крайности: излишняя показная беспечность и паника. Я выбираю серединный путь.

Под покровом трезубца (из новой книги)

Засветило солнце, и улица зазвенела, заискрилась, зазвучала, звуки парили расслабленно над поверхностью кутерьмы, над поверхностью пробуждающейся земли. С Маросейки открывался вид на сталинскую высотку, вид сверху, иногда удавалось поймать взглядом улетный кадр, когда в прорезь спасоглинищевского переулка заглядывало солнце и заливало его. Быть может свет этот был связан с невидимым присутствием Бога, Шхиной,  - на этом переулке стояла старейшая московская синагога. Через дорогу на огороженной площадке юноши матюгаясь играли в баскетбол. Не знаю были ли эти юноши евреями или просто учились или жили по соседству… В принципе матюгалась вся Маросейка. Особенно на пятачке у макдоналдса творилось что-то неладное. Вечером из-за скопления молодежи по тротуару было невозможно ходить. Молодежь тусила – курила, бухала, болтала, ругалась. Колобродила. Короткие штаны, шапочки, кроссовки, торчащие голые ноги в зоне лодыжек. Мешковатый берлинский стиль. Хипстерня. Я не знала, чем жили, чем дышали эти люди. Они не были мне очень интересны. И хоть им привили уважение к старшим, и они не приставали с просьбами, веяло от них немного чем-то грубым, угловатым даже агрессивным. Каждое утро по пути на работу я встречала одного и того же иудея в кипе, в черном, спешащего по направлению к синагоге или уже оттуда. В очках, лицо его казалось мне знакомым. Я пару лет назад видела его в баре в переулочках тверской, он громко обсуждал варианты заработков, полулегальных с каким-то финансовым аналитиком. Ничто земное евреям не чуждо. Работала я в подворотнях Маросейки, в старом доме. Подворотня была обоссана, в ней ошивались странные элементы, все бухали, и курили. В соседнем подъезде с нами расположился магазин Гнездо совы – таро, магия, амулеты, заговоренные на успех камушки, травы, рога, копыта. В нашем же подъезде на первом этаже было несколько офисов – антикварная лавка, торгующая иконами и соцреализмом, холи скин (который у меня всегда ассоциировался с холи смок), и еще пара контор с непонятными вывесками. На последнем этаже был дешевый отель старая москва и эзотерический центр серединный путь. Секта. А в нашем пространстве сдавались кабинеты для психологов. Все было вполне прилично, пристойно. Я работала администратором, менеджером. Логотипом компании была ручка двери, а вместо замочной скважины – трезубец Нептуна. Конечно, это было не случайно. Люди моря, люди Атлантиды оставили свою традицию на Путях святого Иакова. Передали ее тамплиерам и монахам бенедиктинского и цистерцианского орденов, а те в свою очередь запечатлели ее в камне, в архитектуре храмов и монастырей.  Символ трезубца часто встречается в орнаменте церквей, раскиданных по Путям Сантьяго. Гусиная лапка, напоминающая трезубец, считается символом тамплиеров. Во многих католических храмах можно увидеть копию медных колонн Яхин и Боаз, которые стояли при входе в разрушенный храм Соломона, построенный Хирамом. Впоследствии эти колонны всегда фигурируют при постройке масонских храмов, в них входят на пути к свету, пройдя очищение 5 первоэлементами.

В пространстве под покровом трезубца, во втором пространстве, расположенном рядом с особняком Морозова с ракушками Сантьяго, состоялась моя первая презентация книги и была прочитана лекция о святых древних дорогах. Народу было мало, раз два и обчелся. Но действо было совершено, и презентация ознаменовала собой начало этапа возращения к людям. Фотография Сантьяго с книгой, сделанная на Виа Франчиджена, явилась символом лекции. «Твои Слова свет стезям моим». Да не подвижуся во век.

Одна приятная дама, кинезиолог, купила почти все напечатанные небольшим тиражом книги.

Я немного влезла в кредиты – купила себе цифровое пианино. Банк, который назывался «Черная кошка», принял меня на работу фриланс копирайтером.

Предстояла встреча с инструментом. Он ждал меня. И уже не щемило так под ложечкой от одиночества. Его будто бы и не было.

Отрывок из новой книги

Работали ли вы в семьях, за прилавком? Делали ли вы что-то своими руками? Быть может работали на заводе или фабрике.. Умеете ли вы собирать лампы Икеа, словно детские конструкторы, переносящие вас в измерение шведского простого налаженного быта, стильного и эргономичного. (человек шел через заснеженное поле, вдали виднелся полустанок, старинный вокзал с колоннами, пилигрим шел по мосту, за спиной висел рюкзак, в руках палка, раскачивалась привешенная к рюкзаку ракушка сантьяго).

Человек шел по мосту, вдоль дороги, под мостом ехали электрички и поезда, человек дороги вернулся домой. Поезда идут, машины едут, люди ведут детей из школы домой. Человек вернулся к себе молодой. Встрепенулся, выпрямился, улыбнулся, взгрустнулся. Человек был вплетен в ткань мирозданья. Озорная шаловливая юность махала рукой и носилась то тут, то там вместе с запахами весны, первой весны в Москве за 10 лет. Эта весна вобрала в себя все московские весны. Я – человек. И у меня есть дом. И у меня есть родной язык, на котором я говорю и пишу. Значит у меня есть родина. Я даже не скучаю по старому Томасу и по морю…

Иногда лучше подтаявший лед, чем грязь, особенно при спуске с горы перед началом паводков. На холме с вылезшего корня сосны, облепленного грязью, капает вода. Мне теперь не надо много видеть, если что, я допишу, воссоздам картину до полноты. И уверена, что Тот, кто с белой седой бородой, не будет против, так как то, что я сотворю, довоссоздам, будет лучше, чем пустота, это будет надежда на то, что когда-нибудь все будет в полноте и совершенным.

Рядом с секцией моржей утки ныряют вниз головами – селезень и утка одновременно заныривают вниз головой и над поверхностью воды торчат две пары утиных ласт. Очень смешно это выглядит. Утиное синхронное плавание. У домика моржей – ладного сруба на берегу реки ходит седобородый дед в варежках, занимался на тренажерах. На скамейке сидит пара матюгающихся укурков. Мне приходит смс, что икеевский бумажный торшер доставлен на почту. Я приболела, сил мало. Но видно так надо. Скоро открою завод по производству камня и будет все хорошо. Евлогий камнетес и Иаков богоборец. Евлогий был трудягой камнетесом, потом стал важным, богатым, но перестал быть человеком, тогда пострадал, покаялся, вернулся и снова стал камнетесом. Похожий сценарий, что и в притче о Блудном Сыне. Главное ведь вернуться. Даже не чаяв вернуться никогда…

Иаков Богоборец был любим Богом и боролся с Ним. Есть правда мнение толковников, что это был не Бог а ангел. Значит боролся с ангелом.

Прогулки вдоль реки ничем не хуже прогулок вдоль моря. Все люди из моего прошлого заняты делом, и им редко выпадает минута, чтобы подумать обо мне.  Хорошо, значит и мне пора быть занятым человеком. В меру занятым. Набрала кредитов, обустраиваю дом. Скоро должны привезти цифровое пианино. Не верится, что смогу дотронуться до клавиш у себя дома. Закрылись двери червоточин. И теперь все хорошо. Хотя знаете, половина моего туловища, естества, остается где-то высоко в облаках. Да, и наверное все же я выбрала литературу. Или это она выбрала меня.

Чудо трех весен переросло в чудо весны непреходящей. Зима была аномально теплой, самой теплой московской зимой за всю мою жизнь. Если не считать нескольких морозных снежных дней, можно наверное сказать, что осень плавно перетекла в весну. Грачи не прилетели и не улетели. Веселью птиц не было предела. Вечная весна как нельзя лучше резонировала с вечной молодостью моей души. Бурлила нечаянная радость от обновления, воскрешения, нового рождения, полноты жизни. Меня обуяли ветра и запахи московской юности. Я была собой, просто пена пороков и уязвимость наивной незащищенности остались в прошлом.

Весна неожиданно быстро и победоносно вступала в свои права, солнце светило на улицах, все будто парило в этом свете.  Зима сдавалась без боя, ей, зиме видно понравилось прятаться на крайнем севере, ей понравилось быть в воспоминаниях, т.к. когда по ней скучали, ее любили.

Anonyme. Upon la mi re - Le Poème Harmonique

палиндром sator

Jachin and Boaz

Your face like wax on fire, melting
The same like my desire.
Illusions disappear, abuses, fear,
Ambitions, glory -
All empty seconds bang
Like copper coin.
Zero, above, there's love
Proclaimed.
And it will never stop nor change.
The entrance through the gates of heart
Both sided by the columns Jachin, Boaz.
The Light awaits for us. 

silver river

Smooth radicals, ambitious lovers, do I belong to others? Is my darkness also yours? The part of me is still on mountain,  the silver river in the alpes, where I washed away the dirty years and tears. And after I faced the Black Madonna. I'm still there and I’ll be going. As soon as love exists, the power follows. And trees obey in the eternity of presence of life and truth and warmth. My knife creates the form. The worms will never eat my flesh. The fire will protect the body. Not the cremation, in no way, oh God, He, who Knows the future – the bells will ring, and I’ll survive.

When everybody dies.