Satsuki Shibano ‎– Erik Satie (France 1866-1925) † [1984, full album]

Слово

Если вслушиваться в каждое слово, отвечать за него, погружаться в него, каким бесконечно ответственным, первородным, безгрешным покажется этот мир, сотворенный из небытия словом. Слово словно удар колокола, а за ним безбрежье тишины, и "тьма над бездною".

Слово молитва, слово заклинание, слово энергия, потенциал действия, слово намерение. В слове средоточие Духа, слово в чем-то выше действия, т.к. способно задействовать, вызвать из невидимых миров, материализовать духовные процессы, изменить видимую реальность. От слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься. За всякое слово надо будет дать ответ. Область слова, область красного цвета. Переход от потенции к слову. От action without thinking (magician) к книге (императрица). «И Дал им область чадами света быти».

The Lark Ascending

Вересковый мед

Да, здесь, в Таллине, чувствуется уже радость от преодоления хвори. Открываются торговые центры, храмы ждут прихожан, светит солнце, иногда идет майский снег. В трамвае едет беззубая старушка. Усталая. И о чем-то громко на весь трамвай беседует с другой старушкой, совсем старенькой, с палочкой. Та ей объясняет доходчиво где буссиям, а где кесктург. Сначала подумалось мне, что та беззубая, в платочке, которая громко декламировала что-то, она румынка или из молдавии. Или с украины. Оказывается, что она из Вильнюса. Сын ее болен сердцем, и они ездили на операцию в Мюнхен. А обратно домой вернуться не могли. Рейсы отменяли один за другим. Помощи от Германии они никакой не получили. И вроде даже и операцию не сделали. А в Таллине им дали дешевую гостиницу, помогли уехать. В общем Эстония оказалась намного более гостеприимной чем Германия по отношению к больному сыну со старушкой матерью. «Германия жестокая страна. Хотя, вот, где-то гнали, а где-то пригрели», резюмирует старушка. Она купит билеты до Вильнюса и благополучно доберется до дома. На днях откроют границы между странами Балтии. Я же вышла на кестург вместе с той другой старушкой с палочкой, собеседницей. Хотя собеседником, слушателем оказался весь трамвай, так получилось. На рынке покупаю горячую булочку с яблоками и корицей и иду домой пить кофе. Из окна видно собор Невского, он будто парит. На дворе Пасха, майский снег, одержанная победа над смертью и над коронавирусом. И парят птицы, и дует ветер и уносит мысли и чьи-то сны.

И сложно представить, оказавшись в этой лёгкости и невесомости, что меньше недели назад я просиживала задницу в путинической тяжеловесной империи, в граде, осажденном хворью и забвением. И вот бегство мое состоялось и я благолопучно добралась на поезде до Питера, от Питера домчалась на такси до границы, перешла ее, подписала с двух сторон границы бумагу о двухнедельном карантине. На второй день пребывания в Таллине мне позвонили и поинтересовались как я себя чувствую. «Вы можете гулять и выходить на улицу, только держите дистанцию». И вот, пользуясь свободой мои ноги стоявшие в стойле полтора месяца бегают по городу. По gps можно проследить мои маршруты: Кесктург, Кадриорг, Русалка, Ротерманни, Tallinn harbour, Кала садам, где все перерыто и во всю гремит стройка. Олевисте, лаборатоориум, залитая солнцем улица вдоль стены старого города, площадка с видом под стеной Тоом Кооли. Сегодня небольшой пасхальный крестный ход – Казанская, Невского, Никольская. Везде звучит Евангелие, везде горят свечи. И да, хороший кофе и вересковый мед. И марципан. И закат.

Правда о маяках, книга 3

Возвращение императора

Антипасха

Красная Горка, перевал бессмертия,

Лопнули почки, началось цветение,

Истечение красного закончилось,

Но пока продолжается веселие.

Молчат колокола, город словно бы вымер,

Словно он для меня и только.

Говорят, мы достигли плато огня пандемии,

Пика осаждения хворью пределов Московии,

Рванули почки либидо.

Красная горка – переход к непорочности.

Быть может передел мира под чистую монету нового кесаря,

Я здесь и меня здесь нету.

Я осталась где-то в прекрасной эпохе,

Нахожусь на пике своего человечьего времени,

Даже город отдается без боя, открыто,

И пусть в этой приглушенности есть толика тревоги,

Ничто не забыто и парит свободно, пусть ненадолго, но все же забыв про вериги.

Won't you be my love